Может ли в Латвии повториться Донбасс? Репортаж

Вооружённая группа из Беларуси пыталась проникнуть на территорию Латвии, писали на днях латвийские СМИ. Люди в масках и с оружием сопровождали группу мигрантов. Похожие провокации были и раньше — но на этот раз сопровождавшие мигрантов были как-то особенно агрессивны.

За неделю до этого в Латвию и Эстонию проникла группа журналистов Еврорадио. Яна и Аня отправились в Нарву и Даугавпилс  — про эти города на границах с Беларусью и Россией говорят как про потенциальные новые Луганск и Донецк.

Всю дорогу Яна и Аня переписывались голосовыми и помогали друг другу разобраться в геополитике и сложных чувствах.

День 1. Аня едет в Даугавпилс. “Да кому мы нужны? Бедный, нищий город”

Дизель до Даугавпилса идёт больше трёх часов, в дороге читаю обращение русскоязычной журналистки Инны Плавока к рижским политикам. В марте 2022 года она просила их приехать в город и поговорить с русскоязычным меньшинством Латвии.

“Скажите русскоязычным жителям Даугавпилса и Латгалии, что они очень нужны Латвии — сейчас и всегда, — писала Инна. — Говорите с ними напрямую, чтобы эти люди не чувствовали себя жителями путинской страны”.

Ещё читаю аналитиков, которые писали, что “страны Балтии — следующие”. Телефон разряжается, а в дизеле из Риги до Даугавпилса нет ни одной розетки. И я пока не знаю, что это метафора.

На тексте российских пропагандистов о том, что “Россию ждёт ещё одна СВО” (намекали на страны Балтии), телефон сдаётся окончательно. Чая в дизеле тоже нету, остаётся смотреть в окно.

От Даугавпилса до Беларуси — меньше 40 километров, раньше оттуда регулярно ходили маршрутки в Верхнедвинск и Полоцк. Пейзажи за окном моего дизеля — прямо как в Витебской области. С этой мыслью засыпаю, а когда просыпаюсь, пейзажей уже не рассмотреть. Из источников света остаётся только луна, ни на одной станции, которые проезжаем, свет не горит… С разряженным телефоном чудом добираюсь и до Даугавпилса, и до своей съёмной квартиры.

— Лаб дьен, — здороваюсь с хозяйкой.

— Здравствуйте!

— Можно по-русски, да?

— Можно, конечно, у нас девяносто процентов города по-русски говорит.

В Википедии было написано, что восемьдесят. Разговорились по-русски.

— А что хотите у нас посмотреть? — спрашивает хозяйка.

Говорю, что хочу посмотреть на пророссийские настроения и что я журналист. Потом добавляю: ну, нормальный, не русская пропаганда. И думаю, что пока не знаю, каких журналистов в Даугавпилсе считают “нормальными”.

— Многие верят, что Россия нападёт на НАТО, как бы это мягче сказать… здесь? — спрашиваю.

— Зависит от того, кто какой телевизор смотрит.

В телевизоре моей съёмной квартиры — только ютуб и никаких новостей. Постояльцы, которые были здесь до меня, смотрели романтические комедии с русской озвучкой и немножко — российские сериалы.

Прямо около моего дома — модная кофейня. Утром я пробовала приставать с вопросами про НАТО к молодой баристе, но она сказала, что политикой не интересуется. И попросила, чтобы людям просто “дали спокойно жить”, а я попросила флэт уайт и орешек со сгущёнкой.

В соседнем магазинчике говорят, что Даугавпилс — город “грустных бабушек”, чьи внуки уехали жить в Лондон или Нью-Йорк. Здесь действительно самая большая концентрация пожилого населения среди всех латвийских городов. Завожу с бабушками смол-токи о войне и о нападении России на НАТО и Латвию.

— Бедный, нищий город, никому мы не нужны, — говорит пожилая женщина.

Те, кто помоложе, в нападение России тоже не верят, но на всякий случай купили консервы. С мая телефоны жителей дважды разрывались от оповещений о воздушной угрозе. Это значит, что независимо от того, включён твой телефон или выключен, он начинает громко сигнализировать об опасности. Многие этим недовольны. Недовольны не дронами в небе, а оповещениями о них: если оно приходит ночью, потом сложно уснуть.

— А я выключила да дальше сплю, — говорит ещё одна пожилая женщина, которую останавливаю на улице.

В обед встречаюсь с Инной Плавока — это её обращение к политикам я читала в поезде. Она главный редактор местного независимого русскоязычного медиа “Чайка”. Это одно из двух городских медиа, которое в первый день войны в Украине назвало происходящее войной. За несколько суток от “Чайки” тогда отписалось больше тысячи человек. Со словом “война” в заголовке вышла и маленькая “пенсионерская” газета “Миллион”. Остальные определялись.

— Тогда ещё огромное количество русскоязычных людей находились в информационном пространстве российского телевидения и правда думали, что это СВО, а не война. Что русских в Украине освобождают, что русский язык освобождают, — рассказывает Инна. — Были люди, которые сразу после начала войны говорили: “Не переживай, всё скоро закончится, нас тоже придут и спасут”. Я отвечала: “Блин, от кого? Ну от кого вас спасать?” Думаю, сегодня большинство этих люди уже понимают, как происходит это “спасение”.

У “Чайки” нет своего ньюсрума, и поэтому мы с Инной разговариваем в лобби самой большой гостиницы на центральной площади. На площади когда-то стоял девятиметровый памятник Ленину в шапке. Говорят, памятник предназначался для Северодвинска, но города перепутали, и Ленина в шапке отправили в Даугавпилс (с 1893 до 1920 года он назывался Двинск).

Меня пугают нарративы о бедных русскоязычных в Латвии, которых угнетают, которых обижают, которых надо спасать, которым не дают говорить на великом и могучем русском языке. Это те же нарративы, которые мы слышали в оккупированных сегодня территориях Украины, — продолжает Инна. — А потом к нам приехали первые беженцы из Харькова и рассказали, что всю жизнь говорили на русском. Наших зрителей российского телевидения это удивило.

В лобби отеля — банкомат. Инна замечает женщину, которая подходит к нему снять наличные, кивает в её сторону.

— Одним из самых топовых материалов на нашем сайте за последнее время была новость о том, что из банкоматов уберут русский язык. Ну, казалось бы: несколько операций, максимум шесть слов нужно запомнить. Но вы не представляете, сколько было возмущения. Ну да, у пожилых людей это действительно вызывает сложности. Например, моя мама долго боялась пользоваться банкоматом после того, как убрали русский.

Но можно на все эти процессы посмотреть и с другой стороны, глазами латышей, которые живут в нашем прекрасном русскоязычном регионе. В регионе, где детские сады, спортивные кружки, секции — долгое время всё было на русском языке. И мы почти не слышали их возмущённых голосов, мы были увлечены историями о притеснении русского языка. Теперь ситуация меняется.

Инна родилась в Даугавпилсе, говорит на русском, считает себя латвийкой, а паспорт у неё белорусский. Раньше местные часто ездили в Беларусь, через границу у многих живут или когда-то жили родственники. Инна тоже ездила: родственники жили недалеко от белорусского Браслава, но они не виделись с начала войны.

Власти вначале уговаривали своих граждан не ездить в Беларусь — боялись вербовок. Этой весной Министерство сообщения Латвии подготовило поправки в закон, которые полностью запрещают автобусное сообщение с Беларусью. Ближайший к Даугавпилсу погранпереход Силене (с белорусской стороны — Урбаны) закрыли ещё в 2023-м.

— Слышала недавно, как один мужчина скучал по белорусским санаториям, потому что там его называли по имени-отчеству. Здесь у нас такое обращение не принято, его никто Николаем Ивановичем не называет. А в Беларуси называют, и это вызывает у него ностальгию.

У нас в городе есть и те, кто понимает, что через Беларусь шло нападение на Украину. И те, кто продолжает восхищаться “батькой” и считает его крепким хозяйственником. Недавно на “Чайке” вышла статья о ситуации в Беларуси. Нас, как всегда, обвинили в том, что мы чей-то заказ выполняем — Сороса там или проклятых империалистов. А на самом деле “в Белоруссии чистые улицы и дешёвая гречка”.

А если кто-то в тюрьме сидит — ну, значит, так и надо. Потом ещё спрашивают: “А у нас что, не так? А у нас что, не могут посадить?”

В Латвии, конечно, тоже могут посадить. Здесь за оправдание российской агрессии могут возбудить уголовное дело, поэтому, когда я пристаю к людям на улице с вопросами про войну, не особенно рассчитываю на честные ответы. Несколько человек говорят обтекаемо: “Не трогайте Россию, и она вас не тронет” и “Не кусайте её, и всё будет хорошо”.

Латгалия не только самый русскоязычный, но и самый бедный регион Латвии. Несколько раз на мои вопросы о возможном нападении люди на улице отвечали: “Кому мы нужны?” и “Спросите у них, в Риге”. И после начала войны в Украине у Инны, как у лидера мнений, спрашивали, что власти могли бы сделать, чтобы показать жителям Латгалии, что они — тоже важная часть страны.

Инна тогда сказала — отремонтируйте дорогу. Долгое время трасса до Даугавпилса оставалась самой разрушенной дорогой республиканского значения во всей Латвии. А электричку без розеток, на которой я ехала, Инна называет машиной времени.

— Да, есть вещи, по которым мы, жители города, можем почувствовать себя оторванными от центра. Всё начинается с простых вещей.

Вечером я опять зашла в модную кофейню у дома, и она опять была почти пустой — только я и два корги. За 4 евро в модной кофейне можно взять флэт уайт и трубочку со сгущёнкой и зефиром (сразу!), а в кафетерии при торговом центре за 4 евро можно пообедать.

Около рынка обсуждают пенсии, около концертного зала — голосование (на выходных должны были пройти парламентские выборы). Пока стою в очереди в магазине, получаю листовку кого-то из кандидатов. Продавец на кассе отказывается от такой же, не взглянув кандидату в лицо.

Спрашиваю у неё про Россию. Говорит, что в России у неё родственники, и они ни на кого нападать не собираются.

На всех выборах традиционно одна из самых низких явок — в Латгалии. Но не только из-за аполитичности людей — просто многие уезжают на сезонные работы. Прописаны в Даугавпилсе, но не живут в нём.

Пишу голосовое Яне: войну, кроме журналистов, никто не ждёт, но консервы на всякий случай купили. Я, кстати, тоже куплю — тебе шпроты брать?

Тем временем Яна приехала в Нарву. Репортаж из Эстонии читайте здесь.

День 2. Аня гуляет по Даугавпилсу: “У половины заготовлены красные гвоздики, чтобы встречать Путина”

В Даугавпилсе политикой не интересуются, зато политики на прошлой неделе очень интересовались Даугавпилсом. Пока ищу в городе пророссийские настроения, меня находит очередная группа агитаторов и приглашает голосовать за партию “Согласие”. Люди на пикете очень улыбчивые, но прохожие всё равно держат дистанцию.

Список “Согласия” возглавляет блогер Айварс Сманс. Он же даёт мне листовку. Ещё две девушки обходят его стороной и говорят: “Мы за вас не голосуем”. Я листовку беру и гуглю Айварса и само “Согласие”.

Когда-то в этой партии состоял действующий мэр Андрей Элксниньш. Партия в основном защищала права русскоязычного меньшинства Латвии. Но в конце 2022 года между партией и Элксниньшем произошёл громкий разрыв. В интервью Delfi политик сказал, что "Крым находится в составе Российской Федерации". Это заявление растиражировали российские госсми, мол, мэр признал полуостров частью России. Позже на пресс-конференции он объяснял, мол, имел в виду, что в Крыму фактически действуют российские законы. А сам он "связан курсом внешней политики Латвии".

Один из лидеров партии призвал его подумать, допустимо ли вообще политику прямо или косвенно оправдать российскую агрессию. Через пару месяцев Элксниньш ушёл из партии и как будто забрал с собой и её популярность.

Сейчас у Элксниньша новая партия, а в “Согласии” серьёзный кризис: для радикально настроенного пророссийского электората они как бы “предатели” из-за того, что осуждают войну России в Украине, для остальных — недостаточно лояльны латвийскому государству.

— Ну, как у вас впечатления от Даугавпилса? — спрашивает Айварс, когда я возвращаюсь к палатке.

— А у вас?

— Моё впечатление такое: 90% жителей города хотели бы, чтобы сюда пришёл Путин. Потому что люди больше не верят политикам, не верят в выборы и хотят, чтобы им помогла внешняя сила. Я не шучу.

Сманс родился в Даугавпилсе, но живёт в Риге. Латвийские медиа пишут о нём как о стороннике теорий заговора. Он считает, что Путин — военный преступник, но войну в Украине развязали корпорации. Аудитория Сманса в соцсетях считает его борцом за справедливость: он рассказывает о социальных проблемах и критикует правительство.

— Не нужно каких-то больших войск. Просто если кто-то захочет сделать провокацию, то это будет очень легко. Большинство жителей Даугавпилса ждут кого-то — и, скорее всего, они ждут Путина.

— Но почему?

— Из-за экономики, из-за того, что закрываются школы с русским языком обучения. Здесь процентов 60 населения — русскоговорящие, отобрать у них обучение на родном языке — это преступление.

И такими методами ничего хорошего не добьёшься. Я родился в Советском Союзе, нам говорили любить Ленина, партию и Брежнева. Мы смеялись над этим. Другое дело, что мы ничего сделать не могли, уехать не могли. А отсюда люди могут уехать. Я вот с молодёжью общаюсь. Школьники говорят: нам тут делать нечего, будем уезжать. И этого добилась нынешняя власть.

Спрашиваю Айварса, готовится ли он к вторжению России, делает ли запасы. Нет, в такое нападение не верит и говорит, что это пропаганда. За несколько дней в Даугавпилсе я начала путаться в пропагандах и поэтому уточнила — чья.

— Пропаганда нынешней (рижской) власти, чтобы списать на подготовку к войне все негативные явления, которые происходят в стране. У России нет повода нападать на Латвию, мы члены НАТО, войны в Латвии не будет.

— Многие думали, что и в Украине не будет войны.

— Украина — не член НАТО. И если мы думаем, что НАТО не сможет нас защитить, то зачем нам вообще такой союз? Мы под защитой НАТО, и точка. Нет, в нападение я не верю. А вот в провокацию, в то, что здесь может повториться сценарий ДНР, — верю. Мы к этому и идём. Этот регион очень к этому склонен.

Даугавпилс похож на белорусский областной центр, который в размерах ужали до райцентра. Большая пешеходная улица в центре города, фонтан, кофейни, открытые террасы, площадь (но без Ленина). Планировка улиц настолько похожа на белорусскую, что, если бы не надписи на латышском, можно было бы представить, что ты нечаянно доехал до Полоцка — раньше туда регулярно ходили маршрутки.

И ещё здесь очень чисто. Мой следующий собеседник вот-вот высмеет это замечание так же, как белорусы высмеивают похвалу своим чистым улицам.

Директор Даугавпилсской музыкальной школы Айварс Брокс неоднократно баллотировался на мунициальных выборах и открыто критикует нынешнее руководство Даугавпилсской думы.

— Несмотря на все эти гибридные приключения, которые сейчас Россия устраивает балтийским странам, Польше, Молдове, считаю, что не всё так страшно. Просто надо держать ухо востро и заниматься своими делами. А наши дела — это безопасность и выявление таких нехороших, нелояльных людей, которые не имеют права работать в самоуправлении и в государственных учреждениях.

— А нелояльных чему?

— Нелояльных Латвии. Таких у нас в городе порядка 50%.

— А в чём проявляется эта нелояльность?

— В том, что они закупили красные гвоздики и сидят на кухне, ждут, когда танки придут.

Мы разговариваем в лобби той же гостиницы с видом на площадь без Ленина, где вчера встречались с Инной.

— То есть вы настолько нелояльны, прямо-таки до гвоздик?

— Ну, хорошо. Может быть, из этих 50% процентов гвоздики закупили 20% — а остальные ждут, чем всё закончится.

Война чётко разделила людей на два лагеря: за Россию и против. Но есть ещё каждый третий, который хочет на двух стульях сидеть. И этим говорит, что всё неоднозначно, и тем. И эта прослойка — самое плохое и самое опасное. С теми, у кого гвоздики заготовлены, — с ними хотя бы всё ясно.

Но разделение больше не касается языка, говорит Брокс.

Разделение по языку — это вчерашний день. Новое разделение проходит по лояльности.

У всех собеседников я спрашиваю, как бы они на глазок оценили настроения в регионе. Другой социологии, кажется, и быть не может: любые публичные высказывания, оправдывающие Россию, подпадают под статью Уголовного кодекса. За это можно получить до пяти лет лишения свободы.

“Это было не нападение”, — один раз ответили на улице, когда я спросила, может ли Россия напасть на Латвию, как напала на Украину.

“Это было не нападение” — за такое можно и сесть. Ещё одна женщина говорит, что если скажет, как действительно думает, её посадят, а она ещё хочет “спокойно пожить”.

Поэтому на социологию сложно рассчитывать — остаётся оценивать на глазок. Инна Плавока, например, знает в лицо многих подписчиков “Чайки” и отслеживает, после какого материала они отписываются — и что заставляет их вернуться.

Айварс — известная в Даугавпилсе фигура. Он музыкант, дирижёр, композитор, много лет руководит музыкальной школой — и дважды избирался в городской совет Даугавпилса. Прошу его поделиться своей “социологией”.

— Сегодня ситуация примерно такая: у нас в регионе 50 процентов жителей — русские. Из этих 50 процентов половину можно отдать России, вторую половину — оставить. Ещё у нас тут 30% жителей, которые не русские и не латыши, — это поляки, украинцы, литовцы. И из них тоже половину можно отдать России. Латышей в этом регионе только 20% — но и их мы делим наполовину.

— И что с ними делать?

— Когда началась война, были написаны новые статьи (Уголовного кодекса). Статьи появились, но они не всегда работают. Например, служба безопасности говорит: мы поймали блогера [оправдывающего Россию. — Еврорадио] и отдали его под суд. Суд стал решать. Мурыжат, мурыжат три месяца — а потом отпускают, потому что “нет веских доказательств”.

Происходит такое немножко тягомотное действие. Одного выявят, посадят — мы радуемся. А их много! Если вы откроете эти самые социальные сети, то увидите, что их там — ого-го-го!

Должны быть люди, которые сидят за компьютерами, выявляют их и отсеивают куда-нибудь. Или в тюрьму, или пусть куда-нибудь вышлют обратно. Ну реально, если человеку здесь плохо, если ему здесь очень плохо, если он так мучается, ругается — ну, значит, нужно это сделать?

Полиция должна работать активно. Появился какой-нибудь идиот — ну посадите его на 15 суток, или на год, или на три, или на пять. Но для этого нужны финансы, европейские деньги.

— Думаете, этих людей совсем никак нельзя интегрировать, переубедить?

— До 2014 года мы, как в мультфильме, пытались жить дружно. Латыши и в целом лояльные Латвии люди думали: как-нибудь рассосётся. Постепенно люди поймут, что здесь Латвия, здесь не Россия, выучат язык — и всё будет хорошо. Оказалось, люди остались в своём информационном пространстве, а 14-й год укрепил их российскую сущность. Ах, Россия, какая она великая, какой великий Путин!

И эти два лагеря не сойдутся. С этим пророссийским лагерем надо что-то делать. Ребята, вперёд! На свою историческую родину — можете там бороться за Россию и даже пойти в армию.

У нас здесь много белорусов. Но они — те же русские. Наверное, как и в России, в Беларуси есть люди, которые понимают, что к чему, и не поддерживают Лукашенко. Но Депилс отличается тем, что мы приютили русских, которые за Путина, и белорусов, которые за Лукашенко. У нас такая фишка.

Айварс говорит: а может, вы и сама русский шпион?

Улыбаюсь.

— Шучу. Я навёл справки.

Вечером я записала короткий войс Яне. И в Беларуси, и в Даугавпилсе чистые улицы. И там, и там тебе скажут: “Я политикой не интересуюсь”. Но в Беларуси нельзя сказать вслух, что ты против войны, а в Даугавпилсе нельзя сказать, что ты за войну. И, если честно, тревожно не знать, какой телевизор смотрят твои соседи.

Дописала войс и включила ютуб с американским ромкомом на русском.

Тем временем Яна изучает пророссийские настроения в эстонской Нарве.

День 3. Последний день Ани в Даугавпилсе: “Нельзя так издеваться над пожилыми людьми”

Утро. Кафетерий при торговом центре. Кассир по-русски спрашивает, сколько хочу сырников и нужна ли сметана. Потом легко переходит на латышский, когда говорит с другой клиенткой.

Вспомнилась белорусская сеть заправок А-100, где с тобой здороваются на белорусском, но после “Вітаем!” і “Дзякуй” всё равно переходят на русский. Даже в самом русскоязычном регионе Латвии в сфере обслуживания можно услышать латышский язык.

Пишу Яне, что ухожу на шоппинг. В смысле, планирую пройтись по магазинам и послушать, что же беспокоит жителей Даугавпилса, если не агрессия России. По пути встречаю очередную молодую пару, которая политикой не интересуется, и юную студентку факультета журналистики. Она рада возможности дать комментарий, и я спрашиваю про войну.

— Ой, политика… Наверное, не нужно, я просто в Москве учусь.

Ладно.

Люди постарше оказываются более общительными.

— А что вы думаете о России? — спрашиваю продавца в маленьком магазинчике.

— Да я сама гражданка России.

— О, а откуда приехали?

— Я здесь родилась и всю жизнь живу. Пожалуйста, только не говорите, как меня зовут и где я работаю, — просит Тамара [имя изменено].

Для белорусского журналиста такие дисклеймеры — норма, просто неожиданно услышать их в Латвии.

— Я здесь никто, если выгонят из страны, мне некуда ехать.

Тамара не очень-то держится за своё российское гражданство. Она получила его по отцу, когда разваливался Советский Союз. Уже трижды пыталась сдать экзамен на знание латышского языка — и не смогла. Когда к ней приходят покупатели-латыши, она говорит с ними по-латышски, но грамматика ей не даётся, и на экзамене она проваливается.

— Я бы уже и по-русски грамотно не написала, — говорит пенсионерка.

— Людям трудности доставляют просто нечеловеческие, — присоединяется к разговору Ольга [имя изменено]. — Считаю, что нельзя так издеваться над пожилыми людьми, потому что в основном это проблема пожилых людей.

— А вы тоже гражданка России?

— Нет, я негражданка.

— А кто?

— Негражданка.

Неграждане — это особый статус, который получили в Латвии переселенцы из других советских республик, приехавшие в страну после 1940 года. Их дети, родившиеся до 1992 года, — тоже неграждане.

Сегодня в Латвии около 8% неграждан, и многие из них живут в Даугавпилсе. Неграждане не могут голосовать, работать на госслужбе, в правоохранительных органах, в судебной системе. Две негражданки, с которыми я разговариваю, предлагают выставлять их документы “в музее в рамочке”.

— Да, мы — “непилсоны”. Неграждане. Вот так вот всю жизнь без гражданства и живём, — говорит Ольга. — Такого статуса, как у нас, нету нигде в мире [кроме Эстонии. — Еврорадио]. Понимаете? Нигде. Даже в племенах в Африке — я не хочу никого обидеть, — но даже там у каждого человека есть гражданство. У каждого. А мы — неграждане.

Мои родственники уехали в Германию, и вот уже скоро будут гражданами Германии. А я прожила всю жизнь в Латвии, и я — негражданин.

Ольга родилась и выросла в Даугавпилсе, они никогда не жила за пределами Латвии, говорит, что менталитет у неё местный. Но отец — русский, а мать — украинка, и это значит, что в 90-х она могла стать или русской, или украинкой, или — негражданкой Латвии.

— Российское гражданство мы не брали, а латвийского нам не дали. Я в Украине никогда не была, у меня в России никого нет, родина-то у меня тут! — продолжает Ольга. — Моя мама приехала сюда ребёнком, в первый класс здесь пошла. Но раз она приехала уже после 1940 года, значит, я не имела права на паспорт.

Когда Союз разваливался, я была в вашем возрасте. Мы ходили на баррикады, отстаивали новую Латвию, нам рассказывали, как там будет хорошо. В итоге советский паспорт у нас отобрали, а нового гражданства не дали.

Но я хоть помоложе была, когда это всё случилось. А люди постарше, у которых уже был стаж, выбирали взять российское гражданство, потому что негражданам стаж работы в (других республиках) СССР не засчитывался. И люди брали российское — только ради этих денег, ради стажа, а не потому, что Латвию не любили.

Но неграждане могут стать гражданами, если пройдут процедуру натурализации. Процесс занимает около года. Нужно принести обещание верности Латвийской Республике, уплатить пошлину, сдать экзамены по латышскому языку, Конституции, гимну и истории Латвии.

— Мне говорят: ты можешь натурализоваться. Но зачем? Я тут родилась и прожила всю жизнь, это моя родина, — говорит Ольга. — Почему кто-то может просто так жить, а мне нужно натурализоваться? Только потому, что мои бабушка с дедушкой не жили здесь до 1940 года? Но разве я виновата, что меня мама здесь родила? Родись я в любой другой стране, сразу бы стала её гражданкой.

Подруга Ольги, Анна [имя изменено], присоединяется к нашему разговору.

— Вот родился ребёнок в Америке — он сразу же становится гражданином Америки. А мы здесь родились, жили, налоги платили — и нам ничего не дают. Иди экзамены сдавать.

Я не жалуюсь, — говорит Ольга. — Просто обидно. Несправедливо и нечестно. В Эстонии тоже есть неграждане, но они хотя бы на муниципальных выборах могут проголосовать. А я всю жизнь живу в этом городе, и даже на местных выборах голосовать не могу.

Дети всех троих моих собеседниц — граждане Латвии, но не потому, что получили гражданство по рождению, а потому, что их отцы — граждане Латвии. Только в 2019 году Сейм одобрил законопроект об автоматическом присвоении гражданства всем детям, родившимся у неграждан. С тех пор в Латвии не родилось ни одного негражданина.

— Ещё любят говорить, что мы латышский язык не любим. Да он у нас просто не приживается в этом возрасте. Мой сын три языка знает: латышский, русский и английский, — говорит Ольга.

— Чем больше языков человек знает, тем он богаче, — добавляет подруга.

— Я латышский понимаю, мне просто говорить тяжело. Потому что мы живём в Даугавпилсе, где почти все по-русски говорят. А жила бы я в другом городе Латвии, никто бы мне и не сказал, что я русская.

А вот Тамара с русским паспортом говорит на латышском, просто ей сложно даётся грамматика. Она провалила письменный экзамен три раза и больше не пытается стать хотя бы негражданкой, не то что гражданкой Латвии.

У меня дети — граждане, внуки — граждане, все граждане. Мне бы дожить, — говорит женщина.

Российское гражданство ещё тогда, в 90-е, она брала ради пенсии — латвийское гражданство ей было не положено, а терять стаж, наработанный в Советском Союзе, не хотелось. Теперь Тамара давно на пенсии, но продолжает работать. Её российская пенсия — 160 евро, Латвия доплачивает до 187.

— Ну а что делать? Главное, чтобы здоровье было. Пока ноги, руки ходят, так что ничего страшного.

Мы стоим на центральной пешеходной улице города, кофейни чередуются с магазинчиками. Подсчитываю, сколько флэт уайтов можно купить на 187 евро. Выходит что-то около 60 в месяц.

— А в остальном всё хорошо. Город у нас очень красивый, мы стараемся. Люди очень хорошие. Всякое бывает, можно нарваться на всякого, но в основном тут хорошие, доброжелательные люди, — говорит негражданка Ольга.

— Такой вопрос… У вас есть красные гвоздики, чтобы Путина встречать?

— Я красные гвоздики носила на 9 мая, потому что у меня дедушка был на войне и получил ранение. Он потом тут жил, тут его похоронили. Ну да, как защитнику я ему носила гвоздики. Только поэтому. Чтобы я ждала, что кто-то придёт… Ну нет, таких мыслей у меня нет. Ну, это смешно. По крайней мере я — не жду.

— А можно вас сфотографировать? Как вы говорили — в рамочку в музей.

— Вы знаете, лучше не нужно. Я не то что боюсь, просто такое время… Я вам от души что могла, то рассказала.

Прогуливаюсь по пешеходной улице. Недавно в городе открыли большой кинотеатр. В кино показывают фильмы с русскими субтитрами. В последний раз фильм с русскими субтитрами я видела на “Нетфликсе”, а до этого — в Беларуси.

Улица выводит к площади, там припаркован розовый “Запорожец”. Под дворниками — листовки за Ольгу Петкевич. Это местная журналистка, она представляет центристскую партию “Латвия на первом месте”. Уже приехав в Варшаву, я прочитаю, что у Петкевич на этих выборах — один из самых заметных персональных результатов, а партия “Латвия на первом месте” стала лидером выборов в Латгальском избирательном округе.

Петкевич будет комментировать итоги выборов так:

“Для меня всё достаточно просто: хватит делить людей на русских и латышей. Давайте вместе делать нашу общую жизнь лучше”.

Но в своём вечернем войсе Яне я сокрушалась над тем, как в Латвии всё совсем непросто. Вечер я посвятила ностальгическому туризму: селёдке под шубой, пирожным “Корзиночка” и трубочкам со сгущёнкой и зефиром (сразу!).

Когда появилась новость о том, что в Латвию со стороны Беларуси проникла группа вооружённых людей, я получила войс уже не от Яны, а от редактора:

“Сдавай скорее текст, пока в твоём Даугавпилсе референдум о независимости не провели”.

Впечатления Яны из эстонский Нарвы — здесь.